Юридическая социальная сеть
40.3к
40.3к
Как мы будем жить после войны?
Война — это одно из самых страшных событий, которые могут произойти в жизни человека. Она приводит к гибели множества людей, разрушению городов и инфраструктуры, а также к изменению образа жизни населения. Однако, даже после того, как конфликт закончится, жизнь не вернется к прежнему ритму. В этой статье мы рассмотрим, как мы будем жить после войны.
Первое, что нужно понимать, это то, что война оставляет за собой глубокие раны на душе и теле людей. Многие останутся без домов и семей, а те, кто выжил, будут испытывать посттравматический стресс. Поэтому первоочередной задачей будет оказание помощи пострадавшим. Нужно создать условия для того, чтобы они могли вернуться к нормальной жизни.
Одна из главных задач после войны — это восстановление разрушенной инфраструктуры. Нужно восстановить дороги, мосты, железные дороги и другие виды транспорта. Также нужно восстановить здания, школы, больницы и другие социальные объекты. Это поможет вернуть людей на их рабочие места и обеспечить им доступ к необходимым услугам.
После войны возможны изменения в экономике страны. Возможно, что многие компании закроются из-за разрушений и потери клиентов. Но можно ожидать и новые возможности для бизнеса. Например, возможность создания новых предприятий для восстановления разрушенной инфраструктуры или для производства необходимых товаров и услуг.
Кроме того, после войны может произойти изменение в политической системе страны. Возможно, что произойдет смена режима или изменение конституции. Важно помнить, что эти изменения должны быть проведены мирным путем и с участием всех слоев населения.
После войны может измениться и культурная жизнь. Многие культурные объекты могут быть разрушены или повреждены. Но можно ожидать и новых возможностей для развития культуры. Например, создания новых музеев или театров.
Одним из главных вызовов после войны является сохранение мира и безопасности. Нужно создать условия для того, чтобы конфликт не повторился. Для этого нужно проводить переговоры с другими странами, заключать международные договоры и сотрудничать с другими государствами.
Важно помнить, что после войны нужно учиться жить по-новому. Мы должны принять новые условия жизни и научиться адаптироваться к ним. Нужно учиться работать в новых условиях, находить новые способы заработка и общения с другими людьми.
В заключение, жизнь после войны — это сложный период для любой страны и ее населения. Однако, если мы будем работать вместе и учиться адаптироваться к новым условиям жизни, мы сможем преодолеть все трудности и создать лучшее будущее для наших детей и внуков.
Что будет с Россией после войны и Путина?
Сергей Киселев / Агентство «Москва»
То, какой Россия выйдет из этой катастрофы, может надолго изменить мир. В дополнение к собственной судьбе, ее курс повлияет на борьбу Украины за выживание как демократии, на то, освободится ли Беларусь от тирана, смогут ли Китай и Россия сохранить свой «союз деспотов», на судьбу мировой экономики, зависящей от экспорта российских энергоносителей, и многое другое. Как выразился Навальный, даже если Украине удастся дать отпор российским оккупантам, «где гарантия, что мир не окажется перед лицом еще более агрессивного режима, терзаемого обидой и имперскими идеями, которые имеют мало общего с реальностью?»
Как должна выглядеть постпутинская Россия
Гарантии этому нет. Никто не может точно знать, чем закончится война и каковы будут последствия. Достаточно вспомнить удивительный поворот событий, который привел Путина к власти. Его лично выбрал президент Борис Ельцин и его окружение. Когда в конце 1999 года Ельцин объявил о своей отставке, он доверил все малоизвестному бывшему офицеру КГБ, не имевшему ни опыта, ни симпатии к демократическим устремлениям предыдущего десятилетия и в конце концов обратившему их вспять. В итоге Путин построил персонализированную диктатуру вокруг своей собственной власти и прихотей.
В будущем у России могут возникнуть разные сложности.
Один мрачный сценарий заключается в том, что антизападная авторитарная клептократия Путина, смешивающая клановый капитализм и деспотизм, сохранится и без него. Значительная часть населения России по-прежнему озлоблена и поддерживает президента, что делает ее подходящей площадкой для демагога. Как отмечал аналитик Николай Петров, антизападная риторика Путина «крепко закрепилась в сердцах и умах многих граждан России», находящихся в «состоянии глубокой обиды на Запад» и считающих, что он помешал России восстановить статус великой державы.
Преемственность также укрепляют мощные силовые и военные структуры, которые Путин использовал и расширял более двух десятилетий.
Другая часть населения России — явно значительная и, возможно, совпадающая с первой — просто хотела, чтобы ее оставили в покое. Эти граждане терпели путинскую воровскую элиту и политические репрессии в обмен на определенное количество личного пространства в собственной жизни, а также на некоторое благополучие и свободу передвижения за границей.
Наконец-то у них появился мотив возразить власти после того, как недавний приказ Путина о мобилизации нарушил их спокойствие, — но их отчуждение от политики и их пассивность сохранились.
Третья когорта, гораздо меньшая, — это профессионалы и представители среднего класса, образованные, опытные, много путешествующие и демократичные. Многие из них массово покинули Россию с начала войны, но, возможно, не навсегда. Те из них, кто постарше, были свидетелями гласности и перестройки Михаила Горбачева и видели в 1990-х краткий период свободы в долгой российской истории самодержавия. Тысячи людей из этой группы застряли в российских тюрьмах за протесты в поддержку Навального или против войны и мобилизации.
Навальный описал в своем эссе разрушение путинской крепости алчности и вторую попытку установления демократии. Он верно отмечает, что суперпрезидентская система была построена для Ельцина в Конституции России 1993 года. «В то время казалось логичным дать много власти хорошему парню», — написал он.
Путин же унаследовал полномочия Ельцина, но не его приверженность конституционным гарантиям свободы. Навальный выступает за парламентскую республику, которая привела бы к «радикальному сокращению власти в руках одного человека». Такое изменение потребует новой конституции, огромной работы и многого другого. В прошлогоднем отчете для Атлантического совета Андерс Ослунд, экономист и специалист по России, Украине и Восточной Европе, и Леонид Гозман, политик и обозреватель, долгое время участвовавший в демократических движениях в России, обрисовали в общих чертах, что может понадобиться для построения демократии в России.
Леонид Гозман: Что предстоит сделать России «после Путина»
Они выступают за парламентскую систему и новую демократическую конституцию, но добавляют длинный список обязательных задач.
- Это восстановление полной свободы слова, собраний, убеждений;
- освобождение политзаключенных;
- вырезание «рака» в виде олигархов, доящих государство ради собственного обогащения;
- установление подлинного верховенства права;
- роспуск служб безопасности в текущем виде;
- восстановление функционирующего парламента;
- свободные выборы и передача власти регионам и городам.
После распада СССР в 1991 году были предприняты искренние попытки построить рыночную демократию и подражать Западу. Как недавно заметила Мария Липман, «люди в ранней посткоммунистической России жаждали, чтобы их страна стала «нормальной», что означало «как на Западе». Запад был провозглашен политическим образцом для подражания. Впервые в своей истории Россия подражала не только западной культуре или технологиям, но и западной политической системе. Создатели посткоммунистической российской конституции черпали вдохновение в западных хартиях. Больше никаких ограждений российских граждан от Запада: цензура отменена, границы открыты, выезд за границу не ограничен, а внешняя торговля больше не является исключительной прерогативой государства».
Ельцин создал извращенный олигархический капитализм, протодемократию, зарождающееся гражданское общество, но ему не удалось внедрить верховенство закона. Для многих россиян это было дезориентирующее время. Липман писала: «Неудивительно, что подражание Западу не смогло обеспечить западный уровень жизни. Первое постсоветское десятилетие принесло с собой политические потрясения, крах привычной системы безопасности, глубокую незащищенность и глубокое разочарование».
Сергей Гуриев: «После Путина» национальной идеей России должно стать образование
Путин воспользовался этим разочарованием, вспоминая 1990-е как чистый хаос и в последующие годы оседлав волну процветания, подкрепленную экспортом нефти. Он отодвинул на второй план олигархов ельцинских лет и подчинил их своей воле, обогатив при этом своих приспешников. Постепенно он затоптал ростки демократии. Сейчас их нет вовсе.
Теперь Соединенные Штаты и Европа, главные игроки в продвижении демократии в 1990-е годы, должны с подготовиться к тому, что произойдет в России дальше. Больше не будет погони за западными ценностями. Американский набор инструментов постсоветского периода не обязательно будет полезен. Крайне важно начать думать уже сейчас о том, как достучаться до общества, которое было так ожесточено за последние два десятилетия.
В идеале, после войны и после Путина, Навальный будет свободен от оков и будет играть ведущую роль в закреплении России в демократической системе. Это результат, на который хочется надеяться.
Но также было бы благоразумно ожидать, что Россия пойдет по другим путям, возможно, под руководством другого уникального лидера. Страна может быть унижена поражением в войне, но это не обязательно направит ее к свободе.
"Главная угроза распада страны – Владимир Путин". Какой будет Россия после войны
Войну в Украине, которую Россия, по убеждению многих экспертов, уже проигрывает, нередко называют колониальной и имперской. Исторический опыт свидетельствует о том, что империи, проигрывая войны, могут распасться. Ситуацию обостряет тот факт, что теперь у Российской Федерации, после "референдумов" о присоединении украинских областей, де-факто нет признанных во всем мире границ.
Об угрозе "распада страны" Владимир Путин говорит с первых лет своего правления. Небходимостью предотвращения такого сценария он, как правило, и оправдывал строительство вертикали власти, подавление местных инициатив, последовательную ликвидацию институтов местного самоуправления и централизацию финансовых потоков, лишавшую регионы не только политических прав, но и финансовой самостоятельности.
И вот теперь на фоне войны в Украине появляется всё больше прогнозов о том, что Россия может повторить судьбу СССР. В действительности такой сценарий маловероятен, но и другие варианты послевоенного развития России особого оптимизма не вызывают, говорит в интервью Север.Реалии политический географ, профессор Свободного университета Дмитрий Орешкин.
– С моей точки зрения, главная угроза распада страны – это Владимир Путин, потому что он восстанавливает примитивную модель территориального менеджмента, – поясняет Орешкин. – А именно советскую модель, когда всё замкнуто на центр. Это суперцентрализация, эту модель власти строили товарищ Ленин и товарищ Сталин. Ленин начал с того, что уничтожил разделение властей, потому что пролетарскую революцию должны делать вожди пролетарской революции и поэтому у них в руках должна быть и законодательная, и исполнительная, и политическая, и военная власть, и любая другая. В чисто функциональном, географическом смысле это выражается в том, что вся жизнь собрана в столице.
Эта модель супер-гипер-мегацентрализации в чисто экономическом смысле не выдержала испытания временем. Советский Союз распался, в том числе, из-за чудовищной неэффективности экономического территориального менеджмента: когда в Москве есть Министерство рыбной промышленности, которое определяет нормы лова для Дальнего Востока, и пока не определит, лов проводить нельзя. Или когда эстонская шоколадная фабрика должна рецепт торта согласовывать в Москве, процесс согласования длится месяцами, а тем временем торт не производят.
Суперцентрализация душит экономику, и не зря Никита Хрущёв начал децентрализовывать хозяйственное управление. Хрущев ввёл совнархозы, советы народного хозяйства по местам, и экономика начала дышать. Конец 1950-х годов отличался быстрым восстановительным ростом, а потом этот стимул иссяк, нужны были ещё более смелые демократические шаги, но Хрущев к этому уже не был готов. Леонид Брежнев опять всё начал централизовывать, потому что ЦК почувствовал угрозу полномочиям центральной власти.
– В чем они увидели риски?
– Они восприняли рост самостоятельности регионов как угрозу централизации управляемости. Если регион богатый, у него своя ресурсная база, он не очень зависит от центра и начинает "гулять": нам это не нужно, нам это невыгодно. Вертикаль власти начинает скрипеть. В частности, это было не артикулированной, но явной претензией к Хрущеву: что он ослабил центральную систему управления. И снова пошла супер-гиперцентрализация.
Но чем сложнее и развитее экономическое пространство, тем дробнее, мельче должны быть контуры территориальной ответственности. Если вы посмотрите на карту Европы, вы увидите, какое там мелкое дробление. А если у тебя Луна, то вполне достаточно одного человека, чтобы он ею командовал, потому что там командовать нечем. Чтобы территория развивалась, необходима тесная связь менеджмента с этой территорией и, соответственно, перераспределение полномочий от центра к регионам. И здесь постоянный конфликт приоритетов: или вы хотите, чтобы страна была послушная, вся управляемая из одного центра, или вы хотите, чтобы она была богатая.
– Но по Конституции Россия – федеративное государство.
– В 1990-е годы она и была федерацией. Были очень серьёзные проблемы у Ельцина с регионами, вплоть до чеченской войны. Шаймиев (Минтимер Шаймиев, первый президент Татарстана. – СР) сурово торговался с центром и использовал жёсткие рычаги давления. Например, в 1993 году явка на выборах в Государственную думу Российской Федерации составила 14% в Татарстане, притом что в тот же день шли выборы президента Республики Татарстан, и там была явка 56–57%. Местная элита осознанно саботировала федеральную повестку – избиратели получали "госдумовские" бюллетени на руки, только если сами спрашивали. Это делалось для демонстрации давления на Москву. Тогда же серьёзные проблемы обсуждались – суверенный Татарстан всерьёз хотел брать пошлину за движение поездов из Москвы во Владивосток!
Эта модель создавала чудовищное напряжение для центра, но она помогала существовать и развиваться регионам. Появлялся реальный федерализм, и тогда Совет Федерации был реальным полномочным институтом, в котором надо было торговаться, идти на политические сделки. Путину это очень не нравилось, и первое, что он начал делать, – уничтожать эту региональную вольницу. Он создал федеральные округа, а это не что иное, как репликация военного управления, когда есть один верховный главнокомандующий, у него не больше десяти фронтов. Десять федеральных округов, в каждом федеральном округе-фронте есть сколько-то армий-регионов. В каждом регионе есть "генерал". С точки зрения вертикальной власти командовать такой системой, когда у тебя десять подчиненных, а не 85, проще.
Но эта система хороша во время войны, а во время нормального мирного развития должно быть больше свобод, больше конкуренции, меньше монополизации. Ельцин был вынужден с этим взаимодействовать. Пришёл Путин и постепенно опять замкнул всё на себя и ограничил экономические свободы регионов. При Ельцине налогооблагаемая база регионов делилась пополам, половина шла в центр, половина осталась на развитие регионов, что очень правильно. Теперь, по данным сибирских экономистов, примерно так: 62% – Москва, 38% – на местах. Но раз у тебя только треть доходов, что тебе корячиться – всё равно большую часть отберут! Стимула нет, потому что цель Москвы – чтобы регионы были бедные, но послушные. Они клюют с кремлёвской ладошки. Политическая управляемость усиливается, а общие экономические темпы развития падают. Не случайно последние десять лет в России практически нулевой процент экономического роста. Для чего вся эта супер-мегацентрализованная модель? Для того, чтобы ресурсы собрать в центре и на что-то их бросить. В советские времена – атомная бомба, освоение космоса, Гагарин и всё прочее. А теперь – мы видим, на что.
Путин считал, что он укрепляет государственность, себя делает центром и таким образом сплачивает страну, а на самом деле уничтожал институции, которые обеспечивали горизонтальные связи. Замечательный географ, светлой памяти, Леонид Викторович Смирнягин говорил, что границы регионов в нашей стране видны из космоса, что вообще-то безумие. Почему видны? Потому что все регионы связаны дорогами с Москвой и не связаны друг с другом – межрегиональных отношений нет. Если тебе надо попасть из деревни Коняты Смоленской области в деревню Осовик Брянской области, между которыми 25 км, то тебе надо ехать до федеральной трассы, доезжать до Брянска, из Брянска возвращаться 100–150 км. Я ездил там – там идёт дорога, которая постепенно превращается в просеку, а дальше кабаны и край партизанской славы. Когда смотришь на космический снимок, ты видишь по границам каждого региона леса непроходимые. Губернатор отвечает за центр региона, а приграничные районы его не интересуют.
"Выборов никто из них ждать не будет"
– Вертикаль власти, которая создавалась для обеспечения единства страны, получается, сработала противоположным образом?
– Она ещё не сработала, она создает потенциал. Нам что говорят: есть Путин – есть Россия. А Путин же не вечный, нет Путина – и что дальше? Ну бывает: человек простудился и умер. По закону, в течение трёх месяцев премьер должен выполнять функцию президента. За эти три месяца он организует выборы. И на выборах народ выбирает, кто будет следующим. Смотрим пример Туркмении. Там помер туркменбаши. По закону, власть временно приходит к главе межлиса. А в реальности этого главу Гурбангулы Бердымухамедов сразу изолировал и перехватил власть.
В России отсутствуют политические институции, Путин их уничтожил. Есть конкурирующие группы, которые Путин создал для того, чтобы поддерживать систему сдержек и противовесов. Есть силовики, есть группа Золотова (Виктор Золотов, глава Росгвардии. – СР), которого не любят эфэсбэшники, есть Шойгу (Сергей Шойгу, министр оброны. – СР), который не любит их всех, и все они вооружены. У всех подчинённые силовые структуры. Убираем Путина – и что, они должны прийти и сказать: "Товарищ Мишустин, ты по закону у нас премьер, ты организуй выборы, Элла Александровна честно посчитает голоса, и кто победит, тот, значит, и станет"? Весь их опыт жизненный говорит, что Элла Памфилова нарисует тому, кто будет де-факто командовать. Значит, выборов никто из них ждать не будет. Они понимают: кто станет царем горы, тот на выборах и победит. Надеяться на то, что Кадыров скажет: "Ну, как народ выберет, так оно и будет", никаких оснований нет, это противоречит простому здравому смыслу.
– Из обозначенных вами группировок только у Кадырова есть условно своя территория. Золотов, Шойгу, Сечин, все остальные не имеют территориальной привязки. Как борьба группировок может отразиться на региональной карте?
– Пока на нашей карте, за исключением Кадырова, вооружённых сил нет ни у кого. Другой вопрос, что региональные начальники не смогут просто сидеть и ждать. Какие-то отношения у всех есть, каждый начальник, глядя на то, что происходит наверху, должен для себя принять решение: ты с кем? Идеальный вариант: отсидеться, а потом проявить лояльность победителю. Но обычно так не выходит. Силы, которые борются в центре, обращаются к своим знакомым регионам за поддержкой: нам нужны люди, нам нужно влияние.
– И тут будет совершенная чересполосица, там же внятных границ у этих групп поддержки нет?
– Может, они начнут что-то формировать. Дальний Восток вряд ли сейчас готов от Москвы отделиться, потому что рядом Китай, они его всерьез опасаются. Свердловская или Уральская республика – тоже не актуально.
– В Сибири изо всех сил говорят: "Мы не-не-не, не подумайте дурного", но есть новосибирский Академгородок, там сидят умные люди, экономисты, которые умеют сложить и проверить цифры. И они понимают, что центр их систематически обувает.
Дело в том, что Путин всё замкнул на центр. Как только начинаются проблемы в центре, региональные элиты оживают. И ведут себя по-разному. Наиболее продвинутые регионы, Татарстан, Башкортостан, по объективным причинам будут вынуждены заявлять свою политическую позицию. Трудно предсказать, какую именно, потому что националистические движения, которые там растут снизу, сегодня, в отличие от 1990-х годов, не имеют поддержки со стороны официальной региональной власти.
– А интересы региональных начальников и местных националистов могут в один момент сойтись и слиться в единый вектор?
– Пока этого нет. Пока региональные начальники столь сильно зависят от Кремля, что им для сохранения власти гораздо важнее иметь хорошие отношения с Кремлем, чем с населением. И в этом сила путинской модели – до того момента, пока вертикаль вдруг не ослабнет. А ослабеть она может именно из-за войны, из-за этой стратегической ошибки центра. Когда начинается ослабление центра, в частности, чисто экономически, ВВП падает, центр меньше может давать регионам на ладошке кормления. Зато пытается больше забрать у регионов-доноров. Да, Хабирову (глава Республики Башкортостан Радий Хабиров. – СР) надо взаимодействовать с Кремлем, как-то он поскрипит, но согласится. Но тут же есть критики, которые борются за свои интересы, и они будут говорить простые, неправильные, но эмоционально очень понятные слова: "Они там воюют, а мы здесь, значит, должны надрываться".
Националистические региональные движения часто иррациональны. Мы пытаемся осознать это рациональными терминами, а там люди борются за власть. И они начинают голосить: мол, так и так, наши парни там гибнут, ради чего, а мы еще это деньги платим. Когда начнется ослабление Кремля, главы регионов поневоле будут вынуждены договариваться с этой публикой. А публика почувствует, что у нее появляется политический ресурс, и, соответственно, начнет выдвигать новые требования.
Путин, создав эту модель, привыкнув, что он безошибочный командир и все его слушаются, на самом деле в долгосрочном плане создал экзистенциальную угрозу для страны. Он мог бы создать институции, которые регулируют эти процессы. А теперь этих институций нет, есть только сила. Это пока кажется умозрительной концепцией. Но по мере того, как Путин будет слабеть, регионы будут а) возмущаться, в) требовать и с) внутри себя консолидироваться. При этом, как правило, в нелегальном поле, потому что кто сейчас в Совете Федерации – там только тот, кто купил себе место.
"Есть риск одичания"
– Вы упомянули национальные регионы и регионы с крепкой экономикой. А что можно сказать про русские области, у которых и с населенностью, и с экономикой большие проблемы?
– Это так называемые старорусские культурные центры. Региональные процессы измеряются поколениями, тут по щелчку пальцев ничего не изменишь. Структура территориального деления во многом дореволюционная, и, например, в Тверской области до революции было двенадцать тысяч населённых пунктов, а в конце Советского Союза две тысячи. Это то, что Николай Николаевич Баранский или другие крупные экономические географы называли "экономической пустыней". Едешь ночью из Москвы в Питер – одна лампочка в Бологом, всё остальное темное.
Старый русский цивилизационный центр начиная с 1917 года переживал демографическую, хозяйственную, любую другую катастрофу. Во времена Петра Столыпина он был перенаселен: земли мало, мужиков много, поэтому им предлагали взять землю в Сибири или в Казахстане, а благодаря товарищу Сталину и коллективизации сельское хозяйство вообще исчезло. Те же самые мужики кинулись в города, потому что там были карточки, можно было как-то пережить. Потом в хрущёвские, брежневские времена немножко стало полегче. Вокруг Москвы стали формироваться, благодаря оборонной централизованной промышленности, города-спутники, типа Электростали, Зеленограда. А в 1990-е годы процесс оздоровления пошёл ещё быстрее. Появилась Калуга, например. Калужская область – пример того, как правильно надо делать. Там было много производства – пиво, автомобили, оконные рамы. В течение 10–20 лет так получалось, что везло Калужской области с руководством, и, пользуясь близостью к Москве, Калуга быстро росла.
Обидно то, что сейчас, из-за этой путинской истории, именно лидеры больше всех и пострадали из-за санкций. Тут логика такая: если ты всю жизнь весной высаживаешь картошку, осенью ее собираешь, зимой её ешь, то тебя не очень волнует курс евро. Тебя не волнуют глобальные проблемы, картошка она и есть картошка, лишь бы не отбирали.
Путину удобно, когда регионы бедные. Если мы посмотрим, какие регионы в первую очередь платят налог кровью, то это Бурятия, Тыва, в меньшей степени Чечня, из русских областей – Ивановская, Псковская (там десантники), Костромская область, самые-самые тихие. В Костроме живут крайне небогато, в отличие от той же Калуги. Владимирская область – глубокая депрессуха, без боли не взглянешь. Из этих областей Путин гребёт больше всего рекрутов, потому что они тихие, безответные, полностью зависят от Кремля.
– А что с историческими центрами – Псковская вечевая республика, Новгородская вечевая республика, Республика Карелия?
– Карелия традиционно свободолюбива. А вот Псковская и Новгородская – всё-таки Иван Грозный их затоптал ещё давным-давно. В Великом Новгороде сильно было влияние европейской культуры. Например, в Тихвине местные купцы на церкви решили поставить железный крест, наглядевшись на образцы европейские. Иван Васильевич был глубоко этим возмущён, потому что Спасителя распяли на деревянном кресте, а железный – это чужестранное влияние, с ним надо бороться. Он пошёл уничтожать Новгород и успешно его уничтожил, после этого Великий Новгород несколько столетий приходил в себя, да так и не пришёл. Сейчас это красивый, с большой историей, но всего лишь областной центр.
– Здесь мы никакого сепаратизма не увидим?
– Нет, у них просто сил нет для этого. Они слишком слабы. Калининградская область ещё туда-сюда. Понятно, там каждый второй военный, но дети этих военных уже совсем по-другому устроены. Я бы не сказал, что здесь есть риск сепаратизма. Есть риск одичания. Вот это более серьёзная вещь – вторичное одичание пространства. Ивановская область, Владимирская, значительная часть Ярославской, Тверская запустевают, люди оттуда выезжают. Раньше они уезжали, условно, в Тверь, Ярославль. Теперь уезжают хорошо, если в Москву, а чаще сразу за рубеж, потому что тикают от призыва. Идёт депопуляция в общероссийском масштабе. За прошлый год мы потеряли миллион человек из-за ковида. За этот год, наверное, тоже потеряем миллион человек, потому что многие уехали, плюс накладывается негативная демографическая ситуация. Плюс мужики гибнут на фронте в самом фертильном возрасте. А как женщинам рожать, если нет мужиков?
"Западу не надо завоевать Россию"
– Я слышала мнение, что странам Балтии после войны хотелось бы видеть новое буферное государство между собой и Москвой. Такое возможно?
– Люди в России не понимают того, что Запад давно живёт в концепции геополитики потоков вместо геополитики площадей. Площади ему не нужны. Ему не надо завоёвывать Венесуэлу для того, чтобы пользоваться венесуэльской нефтью. Потому что никуда, кроме как на Запад, Венесуэла свою нефть не продаст. Поэтому Западу не надо завоевать Россию. Эти 17 млн квадратных километров, населённых людьми, которые не будут рады, они совершенно не нужны ни Америке, ни Европе. Охота Латвии контролировать Псковскую область? Зачем, чего в Латвии не хватает? Опять же, с точки зрения геополитики буферная зона никакого смысла не имеет, потому что через буферную зону ракеты летают точно также, как они летают над российской псковской территорией. Это всё терминология столетней давности.
Я думаю, что ни один вменяемый политик в Латвии, Эстонии и Литве об этом не заикнется – у них просто ресурсов нет, чтобы обслуживать эту зону. Они даже стену-то построить не могут, это дорого. Инстинктивное российское восприятие, что Запад нас хочет завоевать, глубоко ошибочно, потому что Запад контролирует потоки – финансовые, информационные, технологические. Запад доллары будет класть на стол. А Путину, сколько бы он там не кричал, чтобы газ оплачивали рублями, эти доллары понадобятся, чтобы покупать те же самые чипы для ракет.
– А есть геополитические потоки, для которых нужен русский северо-запад?
– Конечно. Если бы Путин чувствовал своё пространство правильно, он должен был бы создавать линию, например, Северного морского пути. Глобальное потепление идёт, там, по-видимому, будет открытая от льда зона. Но для того, чтобы путь мог функционировать, там должны быть хорошие морские терминалы. Это приносило бы огромную выгоду. Потому что корабль из Сеула в Роттердам через Суэцкий канал идёт месяц. А через Северный морской путь это было бы полтора раза быстрее и дешевле. Выгода очевидная. Другая очевидная выгода – сухопутный транспортный коридор из Сеула в Роттердам через Россию. Там Путин ездил в начале своей истории, помните, на жёлтых "Жигулях". Он проехал, дорогу забыли сразу. Вместо этого вынуждены были строить мост в Крым, ради этого отменив строительство моста через Лену для Якутии. А для Якутии это очень важно, потому что это связь со всей страной. Это опять ошибочная система приоритетов, избранная Путиным, когда он вместо того, чтобы развивать территории, из них как пылесосом всё вытягивает – и в войну. И людей, и деньги, и ресурсы – всё, что угодно, и всё это сжигает.
– Настоящий федерализм в России возможен?
– Я думаю, что теоретически да, а практически нет. Потому что есть такая вещь, как ментальная инерция. Советская ментальная инерция опасна тем, что задаёт людям "самоочевидность". Самоочевидность зависит от устройства очей. Вот какие у тебя очи, так ты и видишь. Люди смотрят на мир через телевизор и думают, что да, вокруг нас враги, которые спят и видят, как бы захватить наши политые кровью территории. Это элементарное заблуждение, осознанно поддерживаемое Путиным и той корпорацией, которую он представляет. Их логика такая: "Ребята, священные рубежи Родины надо охранять? Надо. Давайте бабки". И здесь есть инстинктивная, нутряная идеология: все вокруг враги, надо сплотиться, нужен настоящий начальник.
Проблема в том, что сейчас к Путину начинаются претензии как раз с этого фланга: царь-то ненастоящий, "Сталин бы на его месте…" и так далее. Путин не справляется с той функцией, которую он сам на себя взял. Центр начинает проседать. Когда центр проваливается, начинается региональная турбулентность. Мы не знаем какая. Если в центре начнётся кровавая разборка, то она перекинется и в регионы, никуда от этого не денешься.
"Империя теперь синоним нечистой силы"
– Из-за войны россияне заново осознают себя как носителей "имперского синдрома" – кто-то с горечью, кто-то с гордостью. Можно ли говорить о продолжающемся распаде империи – царской либо советской?
– Вообще термин "империя" слишком лапами захватанный. Это теперь синоним нечистой силы в самом широком смысле. Империя – это то, что хорошо в своё время. Сегодня империя функционально не актуальна. И её не будет, потому что у Путина нет на это ресурсов.
"Империя", по сути, глобальный культурный лидер, который обеспечивает стабильность. Да, он подавляет, но и создает условия для развития. От Римской империи нам остался латинский язык, на котором говорит вся европейская наука, осталось римское право, остался Гай Валерий Катулл, выдающийся поэт. От Британской империи в Индии осталась железнодорожная сеть, английский язык, система образования, система здравоохранения. В Кении до сих пор осталась политическая модель, поэтому Кения, в отличие от соседей, неплохо себя чувствует. Российская империя была проводником европейских ценностей на восток. И она была по-настоящему конфедеративным государством (например, Великое княжество Финляндское имело свой сейм, свою железнодорожную сеть, свой язык, свою систему образования). Сегодня эта концепция ушла из общественного сознания. Осталась сталинская концепция, что мы были едины, неделимы, новая историческая общность советских людей и всех побеждаем. Сталинская империя была империей наизнанку.
– А "имперский синдром" существует?
– Сегодня есть группа товарищей, вот эта путинская корпорация, которые хотят командовать. Они хотят командовать всеми – и украинцами, и русскими. Русскими командовать легче, потому что им понятен этот язык: ребята, надо сплотиться вокруг нас, а мы будем вас доить, но обеспечивать вам безопасность. С Украиной у них то же самое просто не получится. Другое дело, что есть люди, которым нравится идея, что они принадлежат к великому могучему народу. Жрать нечего, жить негде, но зато нас все боятся и уважают. Если называть "имперскостью" вот эту милитаризацию сознания: есть я, есть начальник, он командует, а я горжусь тем, что топчу чужую землю, – это есть. Но чисто эмпирически работает не так ярко, как хотелось бы имперцам. Шойгу нам сказал, что воевать пришли тринадцать тысяч добровольцев. А в Грузии нам рассказывают, что семьсот тысяч мужиков призывного возраста утекли через границу. Вот это про "доминирование" имперского сознания. Как только вопрос не о теоретических основах, а о конкретной жизненной проблеме, так "извините, я в Грузии".
– Какой будет Россия после войны?
– Я бы хотел сказать, что "наиболее вероятно создание демократической, федеративной страны", но боюсь, что это не актуально. Давайте начнем с этого варианта: Россия превращается в демократическую страну. Такое возможно, только если появится очень сильный лидер, в значительной степени авторитарный, типа Ельцина, который поставит такую цель. Это было возможно в 1990-е годы, потому что всем было понятно, что мы в тупике, чтобы хуже не сказать, и что выбираться надо в сторону Запада. Это был консенсус, и Ельцин по этому пути шёл. Сейчас этого консенсуса нет, потому что группе товарищей очень нравится, как устроена страна, и эта группа гораздо более обширна и влиятельна, чем это было в советские времена. Тогда нравилось только партийной номенклатуре. Сейчас это нравится огромному количеству людей, которые работают в "Газпроме", "Роснефти". У них высокие зарплаты, они себя хорошо чувствуют – их миллионы. Если в девяностые годы было всем понятно, что так жить нельзя, то сейчас значительной части людей кажется, что так жить можно. Ожидать, что появится сильный лидер, который будет пользоваться консолидированной поддержкой большинства в направлении движения к европейской системе ценностей, не вижу оснований.
Более вероятный вариант, когда люди, которые воспринимают эту страну как корпоративную собственность, понимают, что или у нас война между вооруженными корпорациями, или мы находим какой-то компромиссный вариант, который управляет этой огромной территорией. Это военная хунта. "Хунта" – это ведь "совет", советская власть. За каждым из участников хунты стоит какая-то силовая группировка, и они, как в послесталинские времена, друг друга жрут, но без гражданской войны. Потом хунта начинает выяснять, кто в доме хозяин, и, скорее всего, это приведет к появлению нового авторитарного лидера. Как правило, таким становится человек самый серенький, незаметный, тихенький, которого никто не боится, как Хрущёв в свое время, как сам Сталин.
– Да, кстати, и Путин. И третий вариант – это гражданская война. Когда группировки не договорились, под них подтягиваются разные региональные группы и начинается мочилово. Опять же мы отравлены советским воспитанием. Для нас гражданская война – это война восставшего народа против эксплуататоров. На самом деле гражданская война – это война между разными группами влияния, которые к себе подтягивают этот самый народ. Группы влияния есть. Правовой нигилизм есть, то есть к закону никакого уважения нет. Ориентация на силу есть, это Путин всё сам создал. Так что, гражданская война – это вполне реальный вариант выхода из путинской ситуации. Чудовищный, но, сожалению, не менее вероятный, чем хунта. Какие ещё варианты? Честно говоря, других я уже и не вижу.
– Вариант оккупации и расчленения России Западом, о чем постоянно твердит российская пропаганда.
– Это никому не надо. Соединенные Штаты понимают, что они у Путина эффективнее и быстрее выиграют мирную конкуренцию, чем военную. Им не надо завоёвывать территорию. Они этого в Афганистане наелись. Для них Россия – это тот же Афганистан, только с ядерной бомбой, поэтому гораздо страшнее. Они помнят, как Рейган завалил Советский Союз – без войны, просто ценами на нефть. С Путиным они готовы сделать ровно то же самое. Так что, никакой оккупации не будет, надежды на "план Маршалла" – тоже не вижу оснований.
– У демократической оппозиции нет никаких шансов прийти к власти в послевоенной России?
– Сейчас нет, она пропустила своё время, она разменяла свои права на сладкую жизнь, согласилась с тем, что выборы фальсифицируются. Казалось, что это не так важно, в общем-то живём неплохо. Никому в голову не могло прийти, что кончится войной, – считает географ и политолог Дмитрий Орешкин.
Эффект пружины. Разведчик Безруков о том, как Россия будет жить дальше
Мы все теперь живем в другом мире. Ещё пару недель назад никто из нас не мог представить, что российская армия окажется на территории Украины, вся Европа закроет от России своё небо, наши банки попадут под жёсткие санкции и т.д. Как мы дошли до жизни такой и чего ждать дальше «АиФ» рассказал разведчик-нелегал, более 20 лет работавший в ведущих странах Запада (включая США), полковник СВР в отставке, член Совета по внешней и оборонной политике Андрей Безруков.
Придётся выстраивать другую экономику
Екатерина Барова, «АиФ»: Андрей Олегович, в какой точке международных взаимоотношений мы сейчас оказались?
Андрей Безруков: Мы находимся сейчас в конце эпохального послевоенного периода. Та система институтов, экономических и политических, которая была выстроена после Второй Мировой войны и которую пытались использовать против нас в последние несколько лет для того, чтобы остановить наше развитие, разваливается. Потому, что невозможно в этой системе уже больше дать места для развития таким странам, как Россия. Происходит откат от тех позиций, куда нас загнали 30 лет назад. Этот откат неизбежен, потому что, если пружину долго сжимать, давить нас, то она неизменно пойдет назад и раскроется. Это то, что происходит.
Кроме того, очевиден стал кризис всех финансовых, экономических и других институтов, которые, кстати, Запад разрушает сейчас сам. Он этого еще не понял, но используя свое доминирование в этих институтах, он заставляет Россию сломать систему, выйти из нее. Но, поскольку ситуация в мире очень сильно изменилась, и Европа и США больше не являются доминирующим игроком, то выход России из этих институтов, по сути, является концом самих институтов. Поскольку весь остальной мир тоже их принимать долго не будет. То есть некоторое время они еще останутся, но, поскольку все понимают, что эти институты стали институтами давления, и они играют только на США и частично на Западную Европу, то ни у Китая, ни у Индии, ни у Ирана, ни у других стран просто нет желания их как-то поддерживать. Будет хаотический период. И будут подниматься, выстраиваться разными игроками альтернативные системы, которые бы помогали им выживать в этом мире. Аналогично, вместо SWIFT как альтернатива будут создаваться иные системы. Вместо использования доллара в мировой торговле может все пойти по цифровым активам, цифровым валютам, криптовалютам или др. — будет развал в любом случае валютных зон различных, и т. д. Сейчас, закручивая гайки и используя систему финансовых и политических институтов для давления, они просто разбивают всю эту систему.
— А Россия при этом как будет выживать?
— Ну а Россия была загнана в совершенно невозможную для нее позицию и с точки зрения экономической системы, которая была навязана. Чисто англосаксонская, причем грязная, неправильно сделанная олигархическая система экстремального финансового капитала, которая на нашей почве, да и на европейской тоже, прижиться не могла. И та мировая система, которая ее поддерживала, просто сейчас рушится. То есть России придется не просто выстраивать свою политическую систему (мы ее уже выстраиваем, с точки зрения геополитики и места в мире), но придется выстраивать сейчас другую экономику с другой экономической системой. Которая будет уже, наверное, на первом этапе, конечно, гораздо более мобилизационного плана, поскольку нас поставили перед фактом того, что с нами не хотят торговать и обмениваться технологиями и т.д. Но в будущем это будет система, где будет стратегическое целеполагание, стратегическое планирование, большая роль государства. Конечно, будет место и большому частному сектору, но государство все равно возьмет под себя крупнейшие национальные активы, будет их как-то регулировать. Необязательно приватизировать, но оно будет так или иначе ими управлять. То есть будет меньшая роль рынка и большая роль государства.
Санкции США менее жесткие
— У нас еще осталось место для переговоров с коллективным Западом или мы уже прошли точку невозврата?
— В коротком варианте, я думаю, что никакие переговоры сейчас ни к чему не приведут. Просто потому, что Запад в любом случае считает, что любые переговоры должны закончиться нашей капитуляцией. Что у Запада сильная карта, он сейчас ввел все санкции, и если Россия идет на переговоры — значит, Запад будет додавливать ее на этих переговорах до капитуляции. Поэтому Россия на такие переговоры никогда не пойдет сейчас. И может, даже и Запад на них не пойдет, думая: а зачем идти на переговоры, когда скоро Россия развалится и сама придет?! Но в более долгосрочном периоде, когда острая фаза кризиса пройдет, не только будут переговоры, а более того, будет выстраиваться новая модель взаимодействия, потому что западники исходят из концепции рационального человека. То есть они про деньги, они про выгоду и про то, чтобы как-то избежать проблем. Они в этом смысле люди восточные — нас это интересует несколько меньше, у нас еще остались вещи такие, как память, идеология, обиды, национальная гордость и т.д. А они будут смотреть на вещи рационально. Когда фаза кризиса пройдет, они посмотрят и скажут: ну что нам выгоднее сейчас? Так же все закрывать и не торговать с Россией — этот рынок единственный оставшийся крупный европейский рынок, мы больше на него что, не пойдем, что ли? Естественно, бизнес скажет — вы че, ребят, охренели? А какие у нас еще рынки-то остались? Нам где расти-то вообще. У нас самый прибыльный рынок российский. Ну-ка давайте быстро договаривайтесь, мы же не можем так долго — мы должны и с американцами конкурировать, и с китайцами, а на каких рынках мы будем это делать? То есть в любом случае, когда пройдет острая фаза, им первыми захочется выстраивать отношения, потому что это прежде всего экономика и деньги. Это было и сто лет назад в молодой советской республике. Они сюда пришли за деньгами. И опять придут, если мы обеспечим здесь за счет мобилизационной экономики экономический рост. А это можно обеспечить, потому что мы не будем уже привязаны к ограничениям валютно-финансовой системы, которая была навязана нам оттуда. Мы можем спокойно эмитировать рубль инвестиционный для того, чтобы развивать наше хозяйство, и т.д. То есть у нас будет большая экономическая свобода, когда мы от них отвяжемся. Здесь, естественно, это будет рост, а за ростом прибегут все партнеры, потому что растущий рынок — это продажи, это инвестиции, это деньги.
— Сейчас Запад един или там уже начинаются брожения?
— Запад никогда не был и не мог быть един. Он мобилизовался на короткий промежуток времени, когда ни у одной страны нет возможности не участвовать в этом. Когда, например, идет война, в коллективной системе, будь то НАТО, будь то ЕС, одна страна не может, не став парией, выступать против такой угрозы, которой для них является сейчас Россия. На короткий период мобилизовать их можно, но у них не было единства, потому что у них разные экономики, у них разные политические концепции. Южная Европа и Северная Европа — это два разных рынка, Восточная Европа и Западная Европа — у них разная мотивация, у них разная демография, у них разные традиции. И как только напряженность спадет, каждый опять будет играть за себя. А США сделали очень правильно — они столкнули Европу с Россией. Потому что Штаты должны заниматься Китаем — вот они перепоручили Европе заниматься Россией, связать Россию по рукам и ногам этой напряженностью и конфликтом, освободились от этого. Вы видите, что США сейчас и санкции менее жесткие против России вводят, и риторика отошла на второй план. Так что Штаты сделали свое грязное дело, поручили британцам, европейцам загонять в загончик. Они их успешно поссорили с Россией, а теперь спокойно отойдут, будут пожинать плоды. И, может быть, даже будут в обход европейцев с Россией торговать. Потому что, например, европейцы запретили продажу самолетов и запчастей России, а американцы нет. То есть это возможность для «Боинга», который в глубоком кризисе, по сравнению с «Эйрбасом», забрать российский рынок под себя.
Ядерной войны не будет
— Мы уже в состоянии нового Карибского кризиса? А то в блогах только и пишут о ядерной войне, после того, как силы сдерживания перевели в особый режим боевого дежурства.
— Слушайте, ядерная война, не будет ее, конечно! Блогеров вообще не надо слушать, потому что сейчас у большинства людей просто нет информации для того, чтобы просто делать вывод. Например, ввели санкции против Центрального банка. Вроде страшно, потому что это грозит заморозкой половины наших активов и т.д. И блогеры пошли писать. Но они не пишут, что долгов российских компаний и государства Западу — больше, чем наших активов на Западе. И бюджет России профицитен, мы от них финансово не зависим. Более того — закрытие SWIFT не даст возможности выводить капитал из России. Я не хочу ура-патриотизм, но нужно объективно оценивать вещи. Здесь нет места для паники. Ситуация да, она будет сложной, на первое время особенно, потому что есть эффект шока, перестройки системы.
— Это вопрос месяцев или лет?
— Кризис — вопрос месяцев, может быть, коротких лет. Но возможность отвязаться от навязанной нам системы, которая не работала в принципе и не давала нам возможности развиваться, — это для нас шанс выстроить новую экономику и новую страну. И выстроить новую социальную политику. Потому что, по сути, это национализация элит, которые больше не смогут опираться в своих решения на те интересы, которые у них есть за рубежом.
— Наши друзья вроде Китая поддержат Россию?
— Давайте не будем их называть друзьями. Они сочувствующие в данный момент. Сочувствующие потому, что если раздолбают нас, следующими будут они. И они это прекрасно понимают. Они нас будут поддерживать, но ровно настолько, насколько это не вредит их национальным интересам.
— А Турция?
— Позиция Турции понятна — она член НАТО. И если у нее более-менее сбалансированы отношения с Россией, в том числе личные отношения Эрдогана с Путиным, это не умаляет того, что она заинтересована в ослаблении России. Только, конечно, боится использовать для этого экстремальные меры. Она будет мешать, где можно, не поддерживать, продавать то, что ей хочется, против нас, если это не ставит отношения в кризисную ситуацию, и т.д. Это страна самостоятельная, но все-таки натовская страна, находящаяся под британским влиянием. И здесь абсолютно никаких иллюзий быть не должно.
Не дразните лихо
— Понятно, что Украина давно стала разменной картой в геополитической игре. Но то, что там происходит сегодня, особенно с учетом массового ввоза оружия из Европы, пугает. Чем это всё может закончиться?
— Я не ясновидящий. Это будет зависеть от того, насколько успешно развивается наша операция, это будет зависеть от многих разных факторов. Но вы знаете, сколько оружия ни подбрасывай, толку мало.
Во-первых, а как его подбрасывать? Аэродромы уничтожены. У России есть господство в воздухе, то есть все эти поставки, их можно бомбить. Во-вторых, вот привезли оружие, а кто его будет использовать? Если крупнейшие армейские группировки будут окружены и уничтожены в Восточной Украине, вы что, обучите управлению серьезным оружием каких-то добровольцев, которых вы набрали из-за угла, что ли? И управлять оружием один человек не может, это должно делаться как в составе военных подразделений, тренированных, управляемых, у которых есть задача, у которых поставлен информационный обмен, которые знают, куда идут, куда стреляют и т.д. Если возможностей командования и вообще крупных, квалифицированных воинских частей нет, то завалите вы все оружием, никто его использовать не сможет.
— А воевать сами западные партнеры не хотят?
— Конечно, нет. Сейчас будут появляться всякие наемники. Но это группы максимум будут исчисляться сотнями, а не тысячами человек. Идиотов воевать с российской армией гораздо меньше, чем, например, воевать с сирийской. Особенно для западных людей, которые понимают ценность жизни. Пойти воевать наемником в Ирак, где стреляют дважды в месяц, и идти воевать туда, где прилетит тебе «Калибр» непонятно когда — это разные вещи. Какие-то отморозки будут, но не нужно думать, что сейчас развернется целый новый фронт.
— Но мы же стараемся проводить операцию осторожно, чтобы не пострадали мирные граждане Украины?
— Да, мы не включаем, насколько я понимаю, сейчас всего потенциала российской армии. Но не дразните лихо, пока тихо, потому что выхода проиграть у нас нет. Неуспех операции, недостижение ключевых целей, которые были поставлены — откатывает Россию назад. То есть обнуляет все, что мы делали долгие годы, восстанавливая страну. Я думаю, президент это прекрасно понимает, он пойдет до конца. Это вопрос жизни и смерти для страны.
И не надо раскачивать страну изнутри. В Чехии генеральный прокурор сказал, что всех, кто будет заявлять что-нибудь в поддержку России, будут сажать на три года. Это в демократической, спокойной, маленькой, красивой европейской стране. Я думаю, заявления нашей Генпрокуратуры тоже сделаны не просто так. Если это станет проблемой — будут приниматься соответствующие меры. У нас многие еще не поняли, что мы находимся, по сути, на военном положении и в мобилизационной ситуации. Но я думаю, через несколько дней поймут.